Мадам Ф

Местечко.По перрону станции Чарны Ляски шаталось несколько человек. Один стоял... Один даже сидел на скамейке - возле большого колокола. Шел мелкий дождик. Хорошо, у кого есть зонт. Зонт был у местного художника.

- Пане Бант, - сказал ему старый Нетышинский, - вы бы прикрыли зонтиком и меня.

- Зачем вам зонтик, - отвечал Бант, - зачем мертвому зонтик?

- Ну, все-таки, - сказал Нетышинский, - какой же я мертвый? Когда я, например, ем - я гляжусь в зеркало...

- Это всем известно, - смеялся Бант, - странная привычка! В чем бы вы желали убедиться, хотел бы я знать?!

- Ну и что, что привычка? - говорил Нетышинский, теснясь к зонту. - У каждого свои привычки. Разве не приятно видеть себя в зеркало и ощущать...

- Что ощущать? - спросил Бант.

- Ах, бросьте разговаривать, когда идет дождь, - сказал Нетышинский, стряхивая с котелка капли, - вы слишком зло шутите для такого молодого человека... Вы понимаете, что я хочу этим сказать?

- Ах вот как?! - вспыхнул Бант. - Вы задеваете меня под моим зонтиком?! - и он толкнул Нетышинского под дождь.

- Я не хотел задеть вас, я просто сказал правду, - и Нетышинский вздохнул.

- Нужна мне ваша правда! - все еще сердился Бант. - Ну и что, что молодой! Нет - лучше быть старым?! Год в зеркало! Дв а дцать в зеркало! Нет, я предпочитаю не смотреть.

- Не будем ссориться, - сказал Нетышинский, - скоро придет поезд...

Нетышинский попятился и присоединился к другим, которые проходили мимо. У них, правда, не было зонтика...

- Мое почтение, - приветствовал он.

- Ага, - рассмеялся один из проходивших, - пан Нетышинский со своей палочкой! Палочка пустая и в ней что-то пересыпается... Поднимите вашу палочку, прошу вас!

- Вы смеетесь надо мной, - сказал Нетышинский, - зачем это вам, пан Хватал?

- Нет, нет, прошу вас, - не унимался Хватал, - ведь вы только и делали в жизни, что трясли палочкой. И я люблю это послушать.

Нетышинский покорно поднял вверх металлическую тросточку с загнутой ручкой и в ней что-то пересыпалось.

- А вы что делали, пан Хватал, хотел бы я знать? На вывеске у вас было много чего написано: Портной Марк Хватал

Делает и на дам,

Может и на священник.

- А много вы делали на дам?

- Я не виноват, - сказал Хватал хмурясь. - Я не выпускал из рук шарашатке, шарашатке у меня ходила как паровоз!

- Так что же вы имели при помощи шарашатке? - спросил Нетышинский.

- Во всяком случае я никогда не умирал с голоду, как вы...

- Ах, зачем это говорить... Вы много раз умирали с голоду...

- Но я не...

- Ах, зачем это... - повторил Нетышинский.

- И я не устраивал в городе скандалов и никому не трепал нервы, как некоторые, - покосился Хватал на Банта, - жил тихо. И у меня много детей, - он поднял указательный палец, - которые могут меня прилично похоронить не только один, но даже два раза!

Его спутник, лысоватый и не старый еще человек в элегантном, но сильно потертом костюме и слегка влажном, так как пальто не было, усмехнулся.

- Я, Войцеховский, - сказал он, дотрагиваясь длинными пальцами до своей манишки, - я заверяю вас, что тронут этой задушевной сценой, когда дети все вместе нежно хоронят вас... Вы лежите на столе как рыба... Вокруг подсвечники... И на вас нет синяков и сальных пятен... Вам даже не хочется вырваться и убежать... А, верно я говорю?

Он рассмеялся, потом вздрогнул.

- Тоска, - сказал он, -ужасная тоска!

- А вы еще не устали от развлечений? - спросил Хватал.

- Что вы понимаете в этом, мужественный портной?! - ответил Войцеховский.

- Не говорите о ваших развлечениях, вы никого не соблазните ими, - мрачно поглядел на него Хватал.

- Еще бы, - заметил Войцеховский, - вам это не по плечу!

- Вам было тоже не по плечу, а по голове, - сказал Хватал.

- В вас говорит зависть, - пожал плечами Войцеховский.

- Лучше, чтоб подсвечники стояли на своих местах, - язвительно добавил Хватал.

- Дурацкие намеки, - надменно сказал Войцеховский.

- Ах, не ссорьтесь, не ссорьтесь, - упрашивал Нетышинский. Но Войцеховский не слушал его.

- Что вы понимаете в жизни, с ее шиком и блеском, когда вы скачете на пролетке и над вами летают надежды, и когда на сукно сыпятся карты и вы можете...

- Можете, можете, - успокаивал его Нетышинский. Хватал метал на Войцеховского завистливые взгляды.

- Ну и довольно, - убеждал Нетышинский, - довольно... Поезд будет уже скоро.

Войцеховский и Хватал раздраженно пошли дальше, и Нетышинский, опираясь на свою палочку, поглядел им вслед. Он направился к колоколу и опустился на скамейку рядом с сидящим там мужчиной.

- Будьте здоровы, пан Робачек, - сказал он, - все сидите?

- Сижу, - отвечал Робачек. - А ты вались в задницу.

- А, вы сегодня в плохом настроении, - сказал Нетышинский.

- Да нет, ничего, - сказал Робачек, - отчего же?

- Так что же вы так сердито смотрите, пан Робачек?

- А чего они болтаются перед носом, как дерьмо в проруби... Сидели бы...

- А вот смотрите: этот стоит, - тихо произнес Нетышинский, указывая в сторону, - вот этот молодой человек, этот невыносимый Стасик... Не хочу смотреть на его лицо.

- Ну и не смотри, - буркнул Робачек. - Чего смотреть, когда не хочешь.

- Нет, посмотрите, посмотрите, - шептал Нетышинский, - посмотрите, до чего он себя довел. Ну, я еще понимаю - Бант. Да, он горячий человек, но он все-таки привык к красивому. И какое в конце концов беспокойство он сделал людям? Шум? Разговоры? Но это еще не так стесняет. К уборкам его хозяйка привыкла. Ну, лишний раз помыть пол... У кого было столько красок?! Помните его вывеску над булочной пана Ежи Грохоцкого? Какая прелесть! Какие цвета! Так что еще раз отмыть пол - что за разница! Но этот, этот ужасный Стасик, он всегда высовывает язык!

- Вались, тебе сказано, - равнодушно отвечал Робачек, - а то котелок попорчу.

- Хорошо, - примирительно сказал Нетышинский, - хорошо. Тем более, что скоро поезд.

Он поднялся, и что-то в его палочке пересыпалось.

- Подождем, - проговорил он, медленно двигаясь по перрону. Его ноги плохо сгибались в коленях, но торопиться было некуда и он, шаркая, прогуливался.

- У, шкапа, - поглядел ему вслед Робачек.

Дождь моросил по-прежнему мелко и, в сущности, никому не мешал. Так что эти несколько человек продолжали расхаживать. Впрочем, Робачек сидел, а тот - Стасик - все стоял и глядел, скосив голову на бок, в глубину, куда уходили рельсы.

 

Станция Чарны Ляски - это была очень маленькая станция, и поезда на ней не останавливались. Но этот поезд, который вдруг с внезапным лязгом, грохотом и горячими клубами пара вырвался из темноты, - остановился.

Дверь одного из вагонов открылась, и из нее вышла и спустилась по ступенькам молодая дама. В руке у нее был маленький саквояж. Гулявшие по перрону столпились вокруг нее. Робачек медленно поднялся со своей скамьи, а тот, который стоял, Стасик - порывисто сорвался с места и легким шагом, прижимая голову к плечу, тоже направился к ней.

- Осторожно, пани! Здесь грязно, пани! Вот лужа, кохана панна, позвольте вам помочь, - говорили все, разглядывая даму.

- Гм... , - откашлялся Робачек, - разрешите саквояж.

Но Войцеховский оттолкнул его и взял саквояж из рук дамы.

- Мы приветствуем вас, панна, в Чарных Лясках, - сказал Хватал.

- Вам нужно в гостиницу, только туда, мадам, - предложил Войцеховский.

Молодая женщина была красива. На рыжеватой прическе сидела очень большая модная шляпа с цветами и искусно сделанными вишнями, лоснящимися под дождем. Нежное розовое лицо было припудрено и синие глаза горели. Длинное платье с кружевной вставкой обтягивало ее высокий бюст, а изящный турнюр покачивался при ходьбе. Она ослепляла.

Толпа следовала за ней. Ее вывели с перрона на площадь, и кто-то крикнул в темноту:

- Эй, балагола!

- Вот этот фаетон, пани, - представил Нетышинский, - это лучший фаетон, и вас повезет наш уважаемый Самуил Куц, которого мы никогда не забудем.

- А хоть забывайте, - сказал с козел Самуил Куц, большой рыжебородый мужчина, - хоть забывайте, чихал я на вас на всех!

- Не сердитесь, Самуил, - говорил Нетышинский, подсаживая даму на подножку, - нашли время для грубых разговоров.

Нетышинский хотел было подняться вслед за ней, но тут Стасик, который прежде все стоял, теми же резкими прыжками прорвался сквозь толпящихся вокруг брички и уселся рядом с дамой. Казалось, он трепещет от радости... И голова его склонилась, как обычно, на правое плечо, в сторону дамы.

- В гостиницу, в гостиницу! - крикнул он срывающимся голосом. - Как вы прекрасны, пани, - добавил он вдруг хрипловато.

Дама слегка улыбнулась и промолчала. Бричка покатилась по мокрой бруковке. Лошади стучали копытами - цок-цок-цок-цок. А все эти люди, окружавшие бричку, шли не отставая.

- Такая прекрасная, така пенкна! - шептал Бант.

Собственно поездка длилась не долго. Бричка описала полукруг и остановилась на другой стороне площади. Там, как раз напротив станции, и находилась гостиница.

- Вот гостиница, - сказал Хватал, раскрывая дверь.

- Сюда, пани, прошу, пани, - говорил Войцеховский, подводя даму к конторке. Дремавший портье вскочил и подкрутил фитиль керосиновой лампы.

- Ах, боже! Что я вижу! Панна! - воскликнул он, закрываясь, как от ослепительного света. - Благородная, вельможна панна!

- Готовьте ваш лучший номер, - сказал Войцеховский, взмахивая рукой и показывая манжеты. Портье тоже взмахнул рукой:

- Наш лучший номер готов! Бельэтаж с видом на блонью.

В это время Робачек перехватил поставленный на пол Войцеховским саквояж и двинулся по лестнице. Все направились за ним. Портье указывал дорогу даме. Молодой Стасик до сих пор не мог унять лихорадочной дрожи.

- Стасик, перестаньте дрожать как локшентейгл, - шепнул ему Хватал. - Ну что вы за мужчина!

- А он и не мужчина, - сказал со злостью, оборачиваясь, Робачек. - У, ты! - и он хлопнул свободной рукой Стасика по языку. - Прошу, высоко благородная, ясновельможна пани, прошу!

Все теснились вокруг двери. Когда дверь раскрылась, в глубине номера предстало несколько вытянутых фигур, но это было только первое впечатление. У окна на вешалке висели два-три забытых кем-то платья.

- Наши паненки, - сказал, подмигивая, Войцеховский.

Все сопровождавшие приезжую даму вошли за ней. Нетышинский вошел последним и закрыл дверь. Номер был слабо освещен вздернутой к потолку керосиновой лампой под стеклянным абажуром с висюльками, стены были оклеены бумажными обоями, изображавшими цветы. В углу стоял шкаф, а возле него глиняная мисочка с хлебным мякишем, размоченным в борной кислоте - для тараканов. В другом углу находился умывальник с разбитой мраморной доской и тазом. На умывальнике - медный позеленевший подсвечник с оплывшим стеариновым огарком. Имелось еще два стула и кровать с никелированными шариками. Шарики были сбиты набекрень и помяты, в их проваленных боках тускло играли огоньки от керосиновой лампы.

- Ну вот, - сказал пан Войцеховский, подтягивая рукава визитки, отчего манжеты совсем вылезли. Он потер руки и еще раз сказал:

- Ну вот!

Воцарилось общее молчание. Тогда Войцеховский подошел к даме и ударил ее ребром ладони по затылку. Голова дамы как бы выпрыгнула вперед, и ее шляпа слетела, а рыжеватые волосы рассыпались. В ту же минуту Хватал схватил ее за руку и дернул так сильно, что она упала на колени. Тогда художник Бант ринулся ей на спину и повалил ее на пол лицом вниз.

Робачек, поставив саквояж, рванул ее платье вверх, вырвал подушечку из турнюра и, упершись ей коленом в плечо, задрал юбку до поясницы. Войцеховский в это время сорвал с нее кружевные панталоны, столь белоснежные и чистые, что он даже на секунду остановился и, вертя их в руках, остолбенело рассматривал.

- Ох, - вздохнул он, - до дьябла! - и отшвырнул. Затем он бросился к даме.

Она лежала, уткнувшись лицом в пол. Впрочем, здесь был маленький коврик. Коврик был протертый, даже вернее сказать, совсем лысый. Какие-то клейкие пятна покрывали его. Что это были за пятна, трудно сказать. Может, деготь с сапог проезжих или когда-то давно разлитый каким-то коммивояжером ликер - кто знает! При всем том коврик никогда не вытрясался и был очень пыльный.

Теперь над ковриком возвышались сверкающие складки платья от Ланвена, размотавшаяся рыжеватая шевелюра с висящими и трепещущими в ней шпильками, и зад. Голый розовый зад лежащей дамы. Две полные и нежные округлости, матово мерцавшие под светом керосиновой лампы.

Старый Нетышинский взмахнул палочкой, что-то быстро пересыпалось в ней, и она, свистнув в воздухе, полоснула по этому безукоризненному заду. Шпильки затряслись и запрыгали в волосах дамы.

Стасик схватил стоявший возле шкафа стул, при этом он как-то странно содрогнулся. Он секунду широко открытыми глазами глядел на этот стул, а затем обрушил его на даму. Стул пришелся углом сиденья в правую округлость. Одна ножка угодила в поясницу, другая в пол. Стул с треском разъехался. Стасик, хрипя, поднял оставшуюся спинку с сидением и двумя ножками и нанес второй удар. Едва державшаяся задняя ножка отвалилась и стукнулась об пол.

В это время, сорвавши с себя широкий кожаный кушак, рыжий балагола Самуил Куц резанул им даму по тому же месту. Пан Войцеховский растерянно искал чего-то вокруг несколько мутными глазами. Секунду он не мог понять, что ищет. Наконец нашел. это был медный подсвечник с огарком свечи, притаившийся в углу умывальника. Войцеховский взмахнул подсвечником и нанес им страшный удар по заду.

А Робачек бил сапогом. На одном из его сапог не было подметки, зато на другом сохранился целый пласт набитых одна на другую. Он действовал этим. И платья, те платья, которые как будто встрепенулись от движения открываемой двери, теперь, задеваемые взмахами, болтались на своих вешалках. Впрочем, разобраться в происходящем детально было бы трудно. Каждый что-то делал. Например, в руке у Хватала оказалась вынырнувшая откуда-то шарашатке, и он быстро прошивал ею то одно, то другое открывшееся место.

Художник Бант, не обращая внимания на удары, старался попасть зонтиком. Но зонт не слушался. Он раскрывался, спицы прорывали материю, и зонт хлопал крыльями как раненая птица.

Дама лежала, уткнувшись носом в коврик. Лица ее не было видно. Кроме того, оно было совершенно в тени, так что никак нельзя было рассмотреть, что оно выражает. Вокруг при особенно сильных ударах поднималась пыль, оседавшая на рыжеватые волосы. Несколько раз дама чихнула.

- Ах, боже мой! Матка боска! - вдруг воскликнул пан Войцеховский. - Поезд!

- Скоро поезд, - прошептал, останавливаясь, Нетышинский.

Все замерло. Войцеховский схватил даму под руку и пытался ее поднять. Бант подхватил ее под другую. Рыжий балагола между тем натягивал на нее панталоны, а Хватал вставлял подушечку под турнюр. Дама сперва встала на колени, потом поднялась на ноги. Молодой Стасик поднял и подал ей шляпу. А Робачек держал уже саквояж.

Все расступились. Дверь открылась. Дама вышла и все последовали за ней. Балагола, с топотом опередивший их на лестнице, был уже на козлах. Рядом с дамой на этот раз успел усесться художник Бант. Он рассматривал свой зонтик поднявши брови.

В то время как бричка, объехав вокруг площади, остановилась у станции Чарны Ляски, к перрону с грохотом и лязгом подошел поезд. И почти в ту же минуту колокол ударил: - Бом!

Надо было торопиться. Даму подхватили под руки и повели к перрону.

- Бом - бом, - прогудел колокол. Дождь по прежнему моросил и Бант попробовал раскрыть зонтик. Но он был сильно испорчен. Половина его обвисла и хлопала на ветру.

- Ужасно, - сказал Бант.

Было скользко и даму поддерживали с двух сторон Войцеховский и Хватал. Нетышинский, завладевший саквояжем после переезда, сказал:

- Не могу, это не для меня, - и передал его снова Робачеку.

А молодой Стасик вдруг остановился и остался стоять, провожая глазами идущих.

- Бом, бом, бом, - прозвенел колокол. Дверь одного из вагонов открылась. Даму подсадили на подножку, и Робачек подал ей саквояж.

Поезд медленно, вначале почти неприметно, как это обычно бывает, тронулся. Они, оставшиеся, были теперь неподвижны, сгрудившись тесной кучкой. Только Стасик торчал дальше, в глубине.

Дама, взошедшая по ступенькам, стояла в открытых светлых дверях, и ее рыжеватая шевелюра сияла под светом из тамбура. Она глядела своими синими глазами в сторону площади. Они услышали еще, сквозь нараставший перестук колес, как она чихнула. Синие глаза на нежном розовом лице сверкнули, когда она небрежно повернулась в их сторону.

Поезд уходил. Уносился. Это было так быстро, что все еще молчали.

Пан Войцеховский первый вскинул тонкие руки, и манжеты выпрыгнули из рукавов. Он помахал рукой в воздухе и, кланяясь вслед уходящему поезду, прокричал:

- Счастливого пути! Сченстливой дроги, пани Фортуньска!

 

Сон и первая запись 15 октября 1959 г.

Окончено 26 февраля 1964 г.