Natalya Apchinskaya.

On Pavel Zaltsman. Walking Through the Night…

 

A solo exhibition of paintings, watercolours and drawings by Pavel Zaltsman (1912-1985) from the funds of the Tretyakov Gallery and the collections of the artist’s family opened in October in the halls of the permanent exhibition of 20th Century art.

A disciple of Pavel Filonov, Zaltsman was never overpowered by his teacher’s influence and preserved his own artistic identity, having borrowed from Filonov the latter’s approach to the presentation of images most characteristic of the tragic collision of the 20th century alongside basic elements.

This rather small exhibition showcased paintings, watercolours and drawings in ink and pencil, and gave viewers an opportunity to see the main motifs of Zaltsman’s works and his creative retrospective career starting from the first professionally made drawings of the early 1920s through to the last works of the late 1980s (Zaltsman died in Alma-Ata).

Pavel Zaltsman was a painter and graphic artist, as well as a cinema artist, a figure fascinated by applied Oriental art, and also an outstanding lecturer in the history of world art. Zaltsman’s prose and poetry have been unknown to the general public until recently. His literary creative experience – irrational and absurdist as it was – brought him rather close to the OBERIUT group, to Zoshchenko and sometimes even to Kafka, but even if in any case incompatible with his paintings and graphic art, it gives an opportunity to realize the inner sources of Zaltsman’s visual artistry, revealing the anti-humane nature of the 20th century.

Pavel Zaltsman was born in Kishinev into the family of a Russian officer Yakov Zaltsman, an amateur painter and a poet; the mother of the future artist was Jewish, his father of German-Polish origin. Pavel spend his childhood in Kishinev, Odessa and Berdyansk; in 1925 his family moved to Leningrad. Zaltsman began to draw at an early age but his social background – non-working class – as well as the fact that his father was an ex-colonel in the Tsarist army naturally worked against him: in the 1920s he could not enter any state educational institution. But it did not prevent him from gaining the necessary skills, and by the end of the decade he had become quite a professional graphic artist and painter. His self-portrait of 1929 made in pencil with some elements of the cubist style clearly revealed his talent.

In the late 1920s and early 1930s, under the supervision of the famous theatrical designer Arapov, he became a professional cinema artist and from 1932 began to collaborate with the Lenfilm studio where he worked with such outstanding directors as the Vasiliev brothers and Ilya Trauberg. As he used to say, he “chose films to work on depending on their destinations”, and he felt the particularly strong appeal of Middle Asia. Love for the Orient was, apparently, in his genes and it is no surprise that eventually destiny brought him to Kazakhstan. In 1942, when Leningrad fell under German siege, Zaltsman was evacuated with the Central United Film Studio (TsOKS) to Alma-Ata where, due to the German roots of his father, he was under the control of the police authorities. He worked in the TsOKS until the beginning of the “campaign against cosmopolitism”. When he – as a Jew – was fired from the studio, he earned his living by lecturing on the history of world art, which he continued doing later in his life. As his contemporaries witnessed, his lectures without written texts, a factor that helped him escape ideological control. Concurrently, he pursued his lifework – the creation of graphic and pictorial works – as well as clandestine literary activity. In the 1960s he won official recognition and received the title of Merited Arts Worker of Kazakhstan and the position of artistic director of the film studio Kazakhfilm. Zaltsman eagerly applied the Kazakh national characteristics such as mythologism, metaphorism, or contrasting plastic elements in his works for the cinema. He gained recognition from the artistic and museum community became a frequent participant in the exhibitions and some of his works were acquired by museums.

A distinguishing event in his artistic biography was his acquaintance with the works of Pavel Filonov. In the early 1930s Zaltsman became a member of the MAI society (Masters of Analytic Art), and collaborated with other members of the society in illustrating the Finnish epos “Kalevala”. His graphic compositions based on that work, just like the earlier canvas “Five Heads”, are clearly marked by Filonov’s influence. However, Zaltsman borrowed carefully from his teacher, mainly some general methods art, remaining essentially a devoted follower of Filonov, found his own vision in art.

In the 1930s he painted single and group portrait compositions in oil, among them a refined portrait of Filonov’s disciple, Tatyana Glebova, dressed in a multicolour Oriental costume, “Triple Portrait”, “Group with a Self-portrait”, and the paintings “Children” and “Watching a Contest”. The latter painting depicts Buryats whom Zaltsman observed during one of the film expeditions in which he participated.

Half-length depictions which fill the whole space of the paintings are made in his traditional artistic manner with virtually no elements of Filonov’s “analytical method”. Nevertheless, this canvas, as everything he created in the 1930s, is dramatically not only from the formal “socialist realism” of the 1930s, but from the works of many other masters of that period who managed to preserve their individuality. The main difference is a spiritual impulse that distinguishes the images of the characters and that represents – as in Filonov’s works – an aspiration to the divine mysteries of existence. Zaltsman’s characters are focused on these mysteries, and not on a commonplace sport event; and it is the familiarizing with these mysteries that gives their gestures a somewhat ritual character. However? The characters of “Watching a Contest” and some other works of 1930s are still on the border between the real, physical, and the metaphysical world. This was the period when the artist’s images underwent a complete transformation and his authentic style was formed and shaped. This style can by regarded as a variation of the metaphysical art of the 20th century which stands close to that of Filonov. A typical example is an outstanding ink dawning “An Asian Port” (1937).

As usual, Zaltsman’s characters fill almost the whole surface of the sheet of paper. Their gestures and movements seem static and frozen, outside time. A variety of personalities and psychological states is used to express the profuse ways of spiritual comprehension of the Divine Principle. This comprehension can be compared with sailing into unknown seas, and this is where the title, probably, comes from. The figures are alternately outlined with a fine black or with a glowing contour. The artist uses chiaroscuro to shape the volumes but the light glides along the paper surface guided by some super-individual rhythms; the shadows are made with the finest network of strokes and points which are a metaphorical transformation of physical matter. Equality immaterial is the landscape in the background.

In one of Nikolay Zabolotsky’s poems included in his book “Columns and Poems” (1932), he wrote:

We will unite reason and folly

And build a house among meanings that are void

A school of worlds yet known to nobody,

Poetry is the thought dwelling in the body.

For Zaltsman, as for his teacher Filonov, painting was a “thought dwelling in the body”. In Zaltsman’s art there is no such variety of themes and images, so typical for Filonov, no “polydimensional and immense” compositions recreating “entire worlds of visible and invisible phenomena”. But, like Filonov, Zaltsman tries to become a “witness of the invisible”. For him a human being is, in the first place, a spiritual vessel, and he managed to express that with great artistic power in the drawing “An Asian Port”.

Having settled in Kazakhstan Zaltsman continued to paint but graphic art-large-sized and ink drawings – became his main preoccupation. One of the best such drawings is “One Has to be Courageous. Walking through the Night.” Created in 1951, when the dark nightmare of Stalin’s regime seemed endless and hopeless, this work came as a hymn to human courage and to the world, ongoing against all the odds. The figures of three men and a young woman, if compared to the characters of “An Asian Port”, are shaped more softly and shown closer. Though the characters remain motionless, the expressions of their faces and the whole set of images of the drawing create a feeling of progression. Zaltsman, as usual, expressed himself as a master of psychological portraiture. The young girl in the foreground and the young man behind her personify the beauty of youth, with its ability to dream, its fearlessness and belief. The elderly man and the older one bear the burden of the life behind them but their bitterness, tiredness and determination to “walk through the night”.

The graphic works created later essentially preserve the stylistics of “Walking through the Night”. Zaltsman’s characters appear to keep “walking”, but mainly they just stand before the viewer. We see men and woman, dressed and naked, but, in the first place our attention is drawn to their faces. Mostly these are oriental images, young and beautiful, which by their harmonious beauty remind viewers of the characters of Renaissance paintings; or the faces of the old, misshapen by life’s burden, sometimes grotesque – like in the poem by Zabolotsky and in the life of the artist, where reason lives together with folly. These faces are relaxed, contemplative, dreamy, immersed in hard thoughts, suffering, sad or smiling with a strange smile, calm and self-confident, suspicious and perplexed. The artist’s contemporaries sometimes find themselves in his paintings next to Rembrandt dressed in an exotic oriental garment, or Charles Dickens in a top hat. Besides, in all his works man is not only tensely peering beyond the limits of the visible and waiting for an answer to come from there, but is also submerged in it. Zaltsman often introduces white squares in his composition – a fact most probably connected with the artist’s recollections of Malevich, the sign of a higher divine (“supremacists”) reality. (It is worth nothing that the artist paints not the black square which annihilates the visible world but a more neutral white one.) In his artworks the figures sometimes become immaterial, faces turn into masks and are separated from their bodies. The colour surface of his watercolours is split into tiny coloured particles; the volumes are shaped by the crossing of abstracting colour schemes. In the ink drawings the shaded white and black spots and planes play freely which each other. The variety of characters crowded within the limited space of the drawing sometimes evokes the author’s associations with an oriental bazaar. But even more often his images become similar to a theatre because the characters “pose” for the audience and move towards the edge of the sheet, just like the edge of the theatre stag, obedient to the artist’s will and to an invisible director who stands behind him. The images are also similar to a “street” folk festival: in all religious cultures a festival is associated with going beyond the limits of everyday life. Almost all the compositions with figures have a background with half-real and half-fantastic buildings. In some versions of ink drawing “Mestechko” the background landscape occupies no less space than the figures themselves. In the same period Zaltsman created a series depicting deserted urban and rural landscapes. In spite of different titles given by the artist, all these works represent a complete estrangement of man from the surrounding environment. The buildings have elements characteristic of Asian or European architecture, seeming to form labyrinths with no exit. These are not only “deserted cities” but cities where no one can live: sometimes they are enveloped in flames as a reminder of the past war… The cycle “Experiments” features thoroughly realized surrealistic constructions with no hint of any sense. In all these drawings Zaltsman, with all sincerity, openly speaks about the absurdity which he personally experienced, about the irrationally and brutality of totalitarian regimes, thus elevating the artistic images to a philosophical level.

This motif can also be found in Zaltsman’s literary heritage – in his recently published “Madame F” (Madame Fortuna). Both Zaltsman’s prose and poetry reveal some inner connections with Daniil Kharms and other members of OBERIUT group to whom the artist was close in the 1930s; or with Zoshchenko or with some early works of Zabolotysky. Zaltsman the author combines and street speech alongside humour based on illogical characters of contemporary with lyricism and religious-philosophical speculations. In his poetry Zaltsman appeals to God – he obviously has no other adequate recipient: he hurls accusations to Him, calls Him to account, and at the same time begs His forgiveness and sometimes contemplates mystical vision.

Article for catalog of exhibition

“Central Asia – Moscow – Jerusalem in art of Jewish artists”

in State Museum of The East, 2008.

Наталья Апчинская.

Павел Зальцман (1912-1985).

Павел Зальцман родился в Кишиневе; его отец, Яков Зальцман, был российским офицеромнемецко-польского происхождения (а также – живописцем и поэтом-любителем), мать – еврейкой, принявшей для заключения церковного брака православие. Детские годы будущего художника прошли в Одессе, Молдавии и Бердянске, в 1925 году семья переехала в Ленинград. Зальцман рано начал рисовать, но будучи сыном служащего (к тому же, в прошлом полковника царской армии), не смог поступить в 20-е годы в какое-либо государственное учебное заведение. Это не помешало ему приобрести необходимые навыки и уже к концу десятилетия стать вполне профессиональным графиком и живописцем. В конце 20-х – начале 30-х, благодаря урокам, полученным у известного сценографа В. Арапова, Зальцман овладел также ремеслом кинохудожника и с 1932 года начал сотрудничать с “Ленфильмом”, где работал с такими выдающимися режиссерами, как братья Васильевы и И. Трауберг. По его словам, фильмы он выбирал в зависимости от экспедиций, причем с особой силой его влекла к себе Средняя Азия. Любовь к Востоку, похоже, была в генах у Зальцмана, и кажется не случайным, что судьба в конце концов привела его в Казахстан. В 1942 году, во время ленинградской блокады, он эвакуируется вместе с Центральной объединенной киностудией (ЦОКС) в Алма-Ату, где из-за немецкого происхождения отца был взят на спец. учет «органами». Работал в ЦОКСе до начала борьбы с «космополитизмом». Уволенный – уже как еврей – со студии, зарабатывал на жизнь лекциями по истории мирового искусства, которые продолжал читать и в дальнейшем. По свидетельству современников, лекции эти были замечательными, Зальцман умудрялся читать их без записанных текстов, минуя идеологический контроль. Параллельно он занимался главным делом своей жизни– созданием графических и живописных произведений – а также потаенным литературным творчеством. В 60-е к нему приходит официальное признание. Он получает звание Заслуженного деятеля искусств Казахстана и должность главного художника “Казахфильма”. Создавая декорации для кинокартин, не забывает о национальном прикладном искусстве, а в орнаментальных панно, предназначенных для украшения киностудии, подчеркивает такие его особенности, как мифологизм и метафоричность образов и использование контрастных элементов пластической формы. (Все это отвечало и его собственным художественным устремлениям). С 60-х годов произведения Зальцмана начинают появляться на выставках и приобретаться музеями, о нем пишут известные искусствоведы. В сороковые и пятидесятые годы художник дружил с некоторыми выдающимися представителями ссыльной и эвакуированной в Алма-Ату интеллигенции, в частности, с писателем Ю, Домбровским и биологом, другом О. Мандельштама, Б. Кузиным. Позже его постоянно окружала русская и казахская творческая молодежь.

Одна из лучших ранних вещей Зальцмана – автопортрет тушью 1929 года, выполненный твердой, уверенной рукой с умелым использованием элементов кубистического стиля. Решающим событием в творческой биографии Зальцмана явилось знакомство в конце 20-х годов с работами Павла Филонова. В начале 1930-х годов Зальцман становится участником объединения МАИ (Мастера аналитического искусства), участвует в совместной работе членов объединения над иллюстрациями к финскому эпосу Калевала. Его графические композиции к Калевале, как и созданное ранее полотно «Пять голов», отмечены непосредственным влиянием Филонова. Однако, Зальцман очень быстро отходит от прямого подражания Учителю и, оставаясь в главном «филоновцем», обретает собственный путь в искусстве.

В тридцатые годы он пишет маслом одиночные и групповые портретные композиции, среди которых – утонченный портрет ученицы Филонова Т.А. Глебовой, одетой в полихромное восточное одеяние, «Тройной автопортрет», «Автопортрет с двумя женщинами», картины «Дети» и «Смотрят состязание». В последнем произведении изображены буряты, которых Зальцман наблюдал во время одной из киноэкспедиций на Алтай. Поясные изображения, заполняющие все картинное пространство, выполнены в традиционной живописной манере, практически без элементов «аналитического метода» Филонова. Тем не менее, это полотно, как и все, что делал Зальцман в 30-е годы, принципиально отличается не только от казенного «соцреализма» 30-х годов, но и от произведений многих сумевших сохранить свою индивидуальность мастеров тех лет. Главное отличие – духовный порыв, который наполняет лица героев и который является – как и в работах Филонова – устремлением к неким высшим тайнам бытия. Именно в эти тайны, а не в заурядное спортивное зрелище страстно всматриваются персонажи картины Зальцмана, и приобщение к ним придает их жестам нечто ритуальное. Однако, и в полотне «Смотрят состязание», и в ряде других произведений 30-х годов персонажи еще находятся как бы на грани между реальным, физическим, и метафизическим миром. В те же годы происходит окончательное преображение образов Зальцмана и сложение его законченного стиля, который можно считать близким Филонову вариантом метафизического искусства ХХ века. Характерный пример – замечательный рисунок тушью 1937 года «Азиатский порт».

Как обычно, персонажи художника заполняют почти всю поверхность листа. На первом плане, в центре композиции – сидящий на стуле азиат. Слева от него находится стоящий молодой человек, справа – молодая, обнаженная восточная женщина обнимает старую. На втором плане среди восточных лиц выделяется профиль европейского мужчины, являющийся по видимому автопортретом Зальцмана. Жесты и движения героев кажутся остановленными и застывшими вне времени. Разнообразие индивидуальностей и психологических состояний призвано передать богатство путей духовного постижения высшего начала. Само это постижение можно сравнить с отплытием в неведомые моря, отсюда, вероятно, название работы. Фигуры очерчены то отточенным черным, то светящимся контуром. С помощью светотени художник моделирует объемы, но свет скользит по поверхности листа, подчиняясь сверхиндивидуальным ритмам, а тени представляют собой тончайшую сеть из штрихов и точек, являющуюся метафорическим преображением физической материи. Столь же нематериальным предстает пейзаж на заднем плане.

В одном из стихотворений 1932 года, вошедшим в книгу «Столбцы и поэмы», Н. Заболоцкий писал:

Соединив безумие с умом,

Среди пустынных смыслов мы построим дом.

Училище миров, невиданных доселе,

Поэзия есть мысль, устроенная в теле.

Для Зальцмана, как и для его учителя Филонова, живопись также представляла собой «мысль, устроенную в теле». В его творчестве не было присущего Филонову многообразия тем и образов, его «многомерных и неохватных» композиций, воссоздающих «целые миры видимых и невидимых явлений». Но, подобно Филонову, Зальцман стремился стать «очевидцем незримого». Человек у него, в первую очередь, – сосуд духа, что с большой художественной силой передано в листе «Азиатский порт».

Обосновавшись в Казахстане, Зальцман продолжал писать полотна, но главным видом его художественного творчества становится графика – довольно большие по размерам листы, выполненные в технике акварели и рисунка тушью. Один из лучших рисунков – «Идущие сквозь ночь. (Приходится быть смелым)». Созданный в 1951 году, когда ночь сталинского режима казалась беспросветной, он явился гимном человеческому мужеству и совершаемым вопреки всему поискам сокровенного знания о мире. Фигуры трех мужчин и молодой женщины, по сравнению с персонажами «Азиатского порта», очерчены более мягко и показаны более крупным планом. Хотя герои художника пребывают в неподвижности, выражения их лиц и весь образный строй рисунка создают ощущение движения вперед. Зальцман, как обычно, проявляет себя мастером психологического портрета. Молодая девушка на первом плане и юноша на втором олицетворяют красоту юности, ее способность мечтать, ее бесстрашие и веру. Пожилой и старый мужчины несут в себе груз прожитой жизни, но горечь, усталость и скепсис не уменьшают их стойкости и решимости «идти сквозь ночь».

Последующие графические листы сохраняют в главном стилистику «Идущих в ночь». Герои Зальцмана порой также «идут», но, как правило, предстоят предстоят перед зрителем. Мы видим мужчин и женщин, одетых и обнаженных, но, в первую очередь, – лица. Чаще всего восточные, молодые и прекрасные, заставляющие вспоминать о персонажах картин Возрождения, или старые, деформированные тяжестью жизни, порой гротескные, – в которых, как в стихотворении Заболоцкого и в окружающей художника жизни, ум соседствует с безумием. Лица отрешенно-созерцательные, мечтательные, погруженные в тяжелые раздумья, печальные или улыбающиеся странной улыбкой, спокойные и уверенные в себе, настороженные, встревоженные и озадаченные. Рядом с современниками мастера иногда оказываются Рембрандт в экзотическом восточном одеянии или Диккенс в цилиндре. И во всех работах человек не только напряженно всматривается в запредельное, но и погружен в него. Зальцман нередко вводит в композиции изображения белых квадратов, являющихся по всей вероятности воспоминанием о Малевиче, знаком высшей («супрематической») реальности. (Характерно, что художник воспроизводит не черный квадрат, аннигилирующий видимый мир, а более нейтральный белый). Фигуры в его работах иногда развеществляются, лица превращаются в маски, отделяясь от тел. В акварелях цветовая поверхность дробится на мельчайшие частицы краски, объемы моделируются пересечением абстрагированных цветовых планов. В рисунках тушью заштрихованные, белые и черные пятна и плоскости вступают друг с другом в свободную игру. Разнообразие персонажей, теснящихся на ограниченном пространстве графического листа, порой вызывает у автора ассоциации с восточным базаром. Но чаще его образы уподобляются театру, поскольку действующие лица «позируют» зрителю и придвигаются к краю листа, как к театральной рампе, повинуясь художнику и стоящему за ним неведомому Режиссеру. Изображенное отождествляется также с народным праздником, происходящим «на площади», ибо во всех религиозных культурах праздник означал выход за пределы обыденного существования.

Почти во всех композициях с фигурами присутствует задний план с изображениями полу-реальных, полу-фантастических строений. В вариантах рисунка тушью «Местечко. Три еврея» пейзажный фон занимает не меньшее место, чем фигуры. Параллельно возникает серия с безлюдными городскими и сельскими ландшафтами. Несмотря на различные названия, все они представляют собой образы полного отчуждения человека от окружающей его среды. Строения, сочетающие в себе элементы азиатской и европейской архитектуры, образуют лабиринты, из которых нет выхода. Перед нами не просто «покинутые города», но города, в которых нельзя жить, Порой они охвачены огнем, напоминая о прошедшей войне… В цикле, названном «Опыты», предстают тщательно прорисованные сюрреалистические конструкции, не имеющие даже внешнего подобия смысла. Во всех этих листах Зальцман со всей откровенностью говорит о пережитых на собственном опыте абсурдности, иррациональности и бесчеловечности тоталитарных режимов, возвышая изображенное до философского уровня.

Данный мотив звучит и в литературных произведениях художника, вошедших в сравнительно недавно опубликованный сборник рассказов и стихов под названием «Мадам Ф». В прозе и поэзии Зальцмана ощущается связь с Хармсом и другими обериутами, с которыми он сблизился в 30-е годы, с Зощенко, с ранним Заболоцким. Автор сочетает,иронию, намеренное снижение образов, грубое просторечье, основанный на алогизмах юмор, отражающие характер современной действительности, – с лиризмом и религиозно-философскими устремлениями. В стихах, «за неимением другого собеседника», он часто беседует с Богом, бросает ему обвинения, призывает к ответу, но при этом оправдывается и созерцает порой мистические видения. Некоторые строфы звучат как библейский псалом и одновременно как творческое кредо автора:

Сигналы Страшного Суда,

Небесные карнаи,

Гоните темные стада,

Спасая и карая.

Для нас не угасают днем

Высокие созвездия,

Мы молим Бога обо одном:

Возмездия! Возмездия!

Мы безоружны, мы одни,

Но мы – твои орудья,

Даруй нам радостные дни

Добра и правосудья!

Статья для каталога выставки «Средняя Азия – Москва – Иерусалим в творчестве еврейских художников» в Государственном музее Востока, 2008.